Картины в тяжелых дубовых рамах, имевшие обыкновение покоиться на полке над самым моим изголовьем, вдруг решили, что земное тяготение им более не указ.
Виновником сего падения был кот — существо суетное и лишенное всякого пиетета перед живописью. В полночный час, когда мы с супругом уже предавались чтению новостей в телефонах (сие современное поветрие заменяет нам вечерние молитвы), этот пушистый дебошир вздумал устроиться на ночлег именно за холстами. Грохот, треск! Массивная рама приложила меня по темени так крепко, что в глазах на мгновение зажглись все звезды небесного свода.
Супруг мой, лежавший рядом, остался нетронутым, ибо он всегда был чужд искусству, и само провидение, казалось, признавало эту дистанцию. Он вскочил, засуетился, принялся собирать обломки былого величия и вопрошать о моем здравии. Я же, храня стоическое молчание, выпила воды и легла обратно. Ежели человеку суждено умереть от удара пейзажем, то пусть это случится во сне.
Утро, однако, не принесло облегчения. Ткани головы ныли, а сознание требовало покоя. Но помилуйте! Какое может быть сотрясение мозга, когда жизнь берет тебя за горло? Муж по делам службы отбыл в командировку ещё ночью, сын только-только оправился от недуга и должен был являть чудеса знаний на четвертных контрольных, а собака... собака смотрела на меня с тем немым укором, на который способны только существа, коим необходимо на улицу в любую погоду, хоть ядерный апокалипсис. «Встань и иди», — сказала я себе, и пошла.
Отвезла ребенка в гимназию, и, движимая чувством долга, которое сильнее всякой медицины, направила стопы свои (а точнее — автомобиль) на конюшню. Там, среди запаха сена и конского пота, обитает душа моя. К счастью, подруга моя, особа сердобольная и понимающая в лекарствах не меньше уездного лекаря, взяла на себя хлопоты о коне, позволив мне на пару дней забыться тяжелым сном.
Знаете ли, в езде на автомобиле есть нечто магнетическое. Урчание мотора и вид убегающей ленты шоссе действуют на мою мигрень благотворнее любых притирок. Вернувшись домой, я уснула мгновенно, едва коснувшись подушки. Врачи, вероятно, усмотрели бы в этом дурной симптом, но я усмотрела лишь милость природы. К доктору я, разумеется, не поехала. Зачем тревожить занятых людей, когда у тебя под языком глицин, а в душе — надежда на русское «авось»?
В субботу же, почувствовав прилив бодрости, я вновь была в полях. Коваль расчищал копыта, весенний воздух кружил голову (или то было эхо «высокого искусства»?), а к вечеру в горизонтальном положении вновь начались «вертолеты». Дивное состояние: лежишь на диване, а кажется, будто несешься в тройке по замерзшему пруду.
В воскресенье состояние мое было, прямо скажем, нестояния. Но на конюшню ехать должно! Взяла с собой супруга — на случай, если вздумаю лишиться чувств посреди чистого поля. Но чудо! Свежий воздух и вид денников вернули мне бодрость. Я даже седлала коня, хотя внутренний голос (и статьи из интернета) шептал: «Ольга Викторовна, помилуйте, у вас же сотрясение!». Муж взирал на это с кроткой ревностью. Он у меня рожден в год Лошади и вечно шутит, что одну рабочую лошадь (его) я эксплуатирую нещадно, а другую — так же нещадно целую в розовый нос.
Вопреки всем статьям о вреде движения при сотрясении, мне стало легче.
К среде тяга к седлу стала невыносимой. Я надела свое лучшее белое пальто — не то, что защищает от холода, а то, в котором выходят победителем из любой нелепицы. Сама на себя я взирала с ужасом:
— С черепно-мозговой травмой? В седло?!
— Жизнь не терпит пустоты, любишь - делай, главное, балансируй давай — парировала я самой себе (все-таки в голове что-то там завелось).
К врачу я так и не пошла. Впрочем, я обещаю себе сделать это в ближайшее время. Непременно схожу. Вот только коня долечу, собаку выгуляю, сына падежам обучу, эссе о своих приключениях напишу, и жизнь свою в порядок приведу... Тогда и к неврологу можно.
